Tuesday, 28 October 2008

Крылья (1966) / Krylya / Wings

Потрясающий, проникновенный, мысле- и душу-стимулирующий – очень зрелый - фильм 28-летней Ларисы Шепитько, по сценарию Наталии Рязанцевой и Валентина Ежова. Всего несколько дней из внешне благополучной жизни Надежды Степановны Петрухиной (Майя Булгакова, 19 мая 1932 – 7 октября 1994) – дней, когда – прорвало, затопило, когда душевный кризис достиг апогея.

Шепитько как-то призналась, что первый месяц работы с Булгаковой был чрезвычайно трудным - все отснятое пошло в корзину. Актрисе, сыгравшей до этого немало ярких эпизодических ролей, нужно было внутренне перестроиться и, отказавшись от уже нажитых навыков "характерности", принять на себя всю тяжесть сложнейшего образа, ставшего для нее испытанием на высшую категорию мастерства. Испытание актриса с честью выдержала. Без Булгаковой, с другой исполнительницей, "Крылья" немыслимы. (из статьи)

Каждый эпизод так красив, так важен, хочется упомянуть - все... Открывает фильм довольно длинная сцена портновских замеров – у Надежды Петрухиной "стандартный 48-й размер". Намёк на обыденность последующей истории, или внешности её героини? Скорее, на необычность внутреннего состояния в такой "стандартной" форме.
...Ссора учеников ПТУ, Сергея Быстрякова и заигрывавшей к нему Ермолаевой – явно любимицы Петрухиной. Не разобравшись, та обрушивает силу своего гнева на Быстрякова – Ермолаева не защитила своего возлюбленного, сказав правду...

Юность Надежды Петрухиной пришлась на годы Великой Отечественной; она была военной лётчицей. Весёлая отважная команда, рядом – любимый человек, тоже лётчик.

Прошло 20 лет. Любимого унесла война. Надежда Степановна, убеленная у висков сединами и увенчанная наградами, - депутат горсовета, директор стройучилища, выступает по телевидению, ей посвящен один из стендов в местном краеведческом музее... И живет – вернее, существует – совершенно опустошенным человеком, подпитывают которого только часто посещающие, пронзительные видéния полётов – над облаками...

Под кукольно-домиковую музыку - уютные чаепития со старым другом, Павлом Гавриловичем, – Пашей (Пантелеймон Крымов, 13 февраля 1919 - 19 июня 1982)...
- Паша, - одними губами шепчет Надежда.
- Ты меня звала? – откуда-то из коридора возвращается Павел. Этот взгляд Надежды – боль и нежность.

Дочь Таня (Жанна Болотова) как-то незаметно стала чужой. Ученики не готовы мириться с максимализмом руководителя. Петрухина «всегда была то инспектором, то инструктором, то директором» – заполняя пустую, ненастоящую свою жизнь...

Режиссёр Лариса Шепитько: "В нашей героине как бы живут два человека. Один из них - юный, непосредственный, в чем-то даже наивный, увлекающийся, радостно воспринимающий жизнь. Второй - суровый, излишне уверенный в себе, в своей непогрешимости. В этом конфликте с собой побеждают юношеская чистота, воля, нерастраченное творческое богатство. Мне хочется решить круг этих проблем в жанре фильма-исследования".

Итак, с одной стороны, непреклонный грубоватый руководитель, с другой - неуверенная в себе, смущенно хихикающая девчонка, пацанка, и – фантазерка-мечтательница (чистит картошку и вдруг: «Смотрите, утёнок! Нет, я не буду его резать...»). В ней вообще проглядывает много девчоночьего, молодого – того, из лет войны и влюблённости. А походка! - немного неуклюжая, птичья – тех птиц, которые созданы летать, приземляясь только вынужденно, которым неуютно на земле...

...Не зная, куда себя деть – да и почему в воскресенье она должна чистить картошку? – Надежда отправляется в ресторан. «Не положено,» - звучит стандартная советская фраза с невнятно-тупым объяснением.
Пожилой знакомый, бывший коллега (Целый год работали народными заседателями в суде) приглашает её – в пивную. Здесь же под плакатом "Пьянству - бой" она сталкивается с «трудным» ПТУшником Быстряковым (Сергей Никоненко)...
Почему-то для меня именно это – унылые сосиски с горошком в прокуренной пивной – особенно явно резануло бесприютностью, бездомностью, неприкаянностью этой женщины...

На следующий день (?) Надежда идёт в гости к дочери – большеглазой красавице Тане. Я начала было лихорадочно высчитывать, в каком возрасте её родила Надежда – разница лет между нестарой мамой и взрослой дочкой всё не вязалась; потом выяснилось – дочь приёмная...

- От урод, - простодушно комментирует Надежда пса, выгуливаемого Таней.
- Слушай, Тань, а ты не стесняешься? Ты ж ему в дочки годишься, - хихикает Надежда...
Она пришла знакомиться с зятем; они с Таней не расписаны, мать это беспокоит - как и разница в возрасте...
Она соскучилась за дочкой, но всё же возникает непобедимое впечатление, что та ей – чужая. «Подожди... Дай посмотрю на тебя...» - вдруг просит мать...
- Обои, - поглаживает она стены прихожей дома, где живет дочь и незнакомый гражданский зять...
У Тани с Игорем – гости. Из двери подслушав «выступление души общества» Миши (Евгений Евстигнеев) – Надежда решает, что он и есть Игорь. Она ужасно смущена – и от смущения ведет себя «смело».
- Игорь.
- Я не расслышала?..

- Изба-читальня, - это о квартире; и - снова хихикает.
- Сколько вам лет? – 37. – Были женаты? Детей нет? – допрашивает она зятя. - Когда вы познакомились с Татьяной? – и как краюху хлеба пластует зажатым с кулаке ножом – торт..
(В эпизодической роли - одного из гостей Тани и Игоря - Виталий Вульф).

Вечером Надежда изливает душу - Паше: вот, взяла девочку, думала – ближе к сердцу, а получилось вон как...
На робкое возражение Паши (Но ведь дети должны уходить) бросает: Философ. Хорошо тебе – не твоя.
Это звучит нестерпимой грубостью - очевидно, что Паша давно и безответно любит её, и поэтому "своих" у него нет...

Столь же резка и прямолинейна Петрухина в общении с подчиненными, например, со своим заместителем, Борисом Григорьевичем (Юрий Медведев, 1 апреля 1920 - 31 мая 1991).

Ермолаева, в подростковой противоречивости не сказавшая слова во имя справедливости и в защиту Быстрякова, на которого сама наскакивала, теперь убивается.
На конкурсе самодеятельности вездесущая руководитель, не долго думая, напяливает на себя «главную» матрёшку, в которой должна была быть рыдающая Ермолаева... Грустно-смешное зрелище – марионеточно-лубочный танец, где директор старательно машет матрёшкиным платочком... Кроме костюмов – ничего.
За выступлением грустно следит предыдущая участница: ясно, что против "матрёшечного" номера ей с "безыдейной" пантомимой не потянуть...

Сухарю-Петрухиной на утверждение приносит статью юная журналистка.
(В этой роли - Ольга Гобзева, род. 16 марта 1943 в Москве. Окончила Всесоюзный государственный институт кинематографии (1966, мастерская Б. Бабочкина). В 1966-1990 - актриса Театра-студии киноактера. С 1991 года живет в монастыре, была пострижена в иноческий чин 1993 году).
Она модно одета и явно торопится поскорее закончить беседу с несговорчивой Петрухиной. Но – разве та – сухарь? Вот – примеряет солнцезащитные очки журналистки; тут же упоминает «наболевшее» - свою дочь, которая тоже в университете... Ну, не нравится ей слово «почин» (Вот: передовой почин. Какое-нибудь другое слово...).
- Какая разница - начинание, почин? – удивляется журналистка и, стуча каблуками модных туфелек, исчезает. И каким же взглядом – боль, зависть? – провожает её Петрухина.

Мысли Надежды Степановны явно не о конкурсе самодеятельности, в жюри которого она сидит, – уходит, забыв сумочку... Быстряков сбежал – видимо, это не даёт ей покоя.
Неприкаянно бродит пустыми коридорами училища... И вдруг – видение: небо, облака, самолёт – спасение от неурядиц и проблем, которые так непонятны и чужды этой женщине...

Интересный эпизод с бабулей-соседкой Быстряковых: она сначала общается с Петрухиной через щелочку почтового ящика, потом приоткрывает – но дверь закрыта на цепочку...
От словоохотливой – одинокая старость - бабуси Надежда узнаёт о незавидной судьбе «трудного» Быстрякова: старший брат сидит, родители работают на заводе, отец часто поколачивает «меньшого». Бабуся симпатичная:
– Пирожка попробовай. Тёпленький еще – сама пекла.
Она явно жаждет общения - но дверной цепочки не снимает: Как же я открою? Тут ведь чепочка, - бормочет старушка в оправдание.

Дома Таня пакует вещи. - У меня тут парень сбежал. Сперва ты... – говорит Надежда дочери...
Надежда абсолютно не от мира сего: стоит ей отвлечься – и её взгляд уходит куда-то – внутрь себя? в прошлое? в несбывшуюся реальность? Бог весть...

- Может, останешься? - с усилием над собой просит она дочь. – Ты же его не любишь.
Максималистка, она сравнивает любовь дочери со своей – к Мите военных лет, рядом с которой - всё мелко и ненастояще...

- Выйди замуж, - советует дочь.
- Вот и выйду, - беспомощно хихикает Надежда. И её так пронзительно жаль за это хихиканье.
- Пусть другие возятся с твоими оболтусами.
- Не нравится тебе мать: серая, необученная, солдатня... Всю жизнь работала и за себя, и за других, где прикажут. Ты меня не жалей. Ты лучше мне позавидуй. – уверенно отрезает Надежда.
Но шопотом зовёт ушедшую: Таня... В отличие от любящего Паши, – дочь на молчаливый зов не возвращается...

В качестве терапии Надежда слушает магнитофонную запись друзей-однополчан – они, весело галдя, наперебой обращаются к «Петрухе», поют - и она снова заряжена, полна сил.

Быстрякова нашли (по просьбе Петрухиной, позвонившей кому-то в милицию). Он с видимыми усилиями над собой «перед лицом своих товарищей» произносит стандартные извинения: не буду позорить честь училища и т.п...
С облегчением улыбается добродушный Борис Григорьевич – ему наверняка стоило больших трудов убедить Быстрякова «покаяться». Петрухина молчит; просит Сергея остаться – для ласкового напутственного слова. Но вместо этого совершает очередную грубость, безжалостно ткнув юношу в больное место – «Хочешь пойти дорожкой брата?».
Тот дёргается, как от удара. Наверняка эти же слова он слышал от отца, соседей... а Петрухина ничего не замечает – она убеждена, что действует мягко и мудро, улыбается дружески... «Я вас ненавижу», – звучит оплеухой ей, неумелому педагогу...

В терзаниях Надежды Степановны – ставшая чужой дочь, неуют быта, нелюбимая работа, всё вкривь и не так – это последняя капля.
Она пускается бродить по городу. Жарко. Заходит в пивную, к Александре Ивановне (первая большая роль Риммы Марковой). Бесприютная Надежда здесь обедает – «как дома». И расспрашивает - благоговейно-завистливо: семья есть? и муж?..
- Хорошее пиво, - как-то неловко-трогательно утирает губы рукой Надежда... – Я подруг лет 5 не видела. В письмах писать нечего. Ни себе радости, не людям. Оказывается. А в школе я артисткой считалась. Пела, - хихикает она. Та, вторая, несостоявшаяся Надежда – светлая и смешливая...
У неё действительно оказывается дивной силы голос.
Тамара Сёмина о Майе Булгаковой: "Лариса Шепитько ее вознесла, единственный режиссер, который дал ей главную роль - в фильме "Крылья". А как она сыграла! ...Как она пела, какая там, к черту, Эдит Пиаф. Если бы ей дали запеть с экрана, Пиаф на родине называли бы французской Майей Булгаковой. Такого драматизма, такого трагизма актриса - глыбина".

После пения мелодии из "Большого вальса" и танцев с буфетчицей (в пивную заглядывают страждущие посетители – и женщины смущаются, как школьницы, застигнутые врасплох) – в хорошем расположении духа Надя покупает... виноград, «мне 200 грамм». А помыть - негде.
И вдруг срывается обещанный дневной жарой - дождь. Она беспокойно-ожидающе вглядывается в опустевшую улицу...
И приходит воспоминание-сон, снято удивительно: Надю не видно, мы смотрим камерой - её глазами; вдруг застывающие кадры – Митя, Митя (Леонид Дьячков, 7 мая 1939 - 25 октября 1995)... Каменный город, ушедший народ...
она: Ты меня вспоминал?..
он: Хочешь, я попрошусь в твою часть?

... И снова реальность. Надежда в музее, где работает Пал Гаврилыч, Паша. Она – сама почти экспонат – сидит на кресле-экспонате ...
- Перед вами фотография летчика Дмитрия Грачева. Он был посмертно награжден... – всё торопливее заученная речь посматривающей на часы экскурсовода...
- А они погибли? – любопытный детский голосок... По поводу Петрухиной можно сказать – да, она погибла – тогда, 20 лет назад, вместе с Митей...
Стенд с фотографиями – вечно-юный Митя, светловолосая, с открытой улыбкой - Надя... Бесконечное падение Митиного самолёта – и раненой птицей кружение около – самолета Нади...
А тут – болтовня Паши про «натуральный бифштекс из мамонта»... Так некстати...
- Возьми меня замуж. Директор музей женится на своём экспонате... Я ушла из училища...
Между ними, на фоне - аквариум без рыб, с какой-то мутноватой, мертвой водой. Паша видит, что с Надей - неладное, но он на работе, а это, оказывается, важнее...

Куда теперь идти?... В аэроклуб. Мучительные, отчаянные попытки – костюм, шариковые ручки из кармана, - взобраться в самолет. Весёлая молодежь катает «с ветерком» знаменитую лётчицу - и как злобная пасть перед ней – ангар, смерть... С ужасом и слезами смотрит Надя на приближающуюся тьму – и – взлетает!
Этим взмывом – в небо, к Мите, к своей яркой юности, к настоящей жизни и настоящей себе, - фильм заканчивается.
Великолепная работа; без слов сказано - всё, настолько исчерпывающе и пронзительно, как редко бывает в кино.

"Петрухина по натуре, по судьбе, по сложившейся биографии - человек абсолюта. Война стала для таких, как Петрухина, порой наивысших проявлений человеческого духа. Поэтому она вспоминает войну с ужасом и вместе - как свой звездный час. Двадцать лет спустя Петрухина с ее максимализмом и жертвенностью выглядит неуместно, если не нелепо. Время переменилось, и люди, вечные его послушники, тоже. Между тем как Петрухина - еще больше укрепилась, окостенела в своей требовательности." (из статьи)

"Героиня Булгаковой выдерживает вторую битву уже после войны - битву с отчаянием. Здесь Шепитько, кстати, как и в «Восхождении», опирается на вполне христианскую мысль. Христианская мысль права, когда говорит, что, если человек не отчаялся, то и погибая, может спастись. Если человек отчается – он умрет еще при жизни.

Шепитько любила снимать про экстремальные ситуации, про человеческое мужество, человеческое достоинство, про все то лучшее в человеке, что помогает нам выжить и в настоящую войну, и про ту войну, которую мы ведем в нашей повседневной жизни". (из статьи)

* * *
Сценарист Наталия Рязанцев, Воспоминания о Валентине Ежове:

«1963-й год. Мы сидим в красном домике в Болшево, непрерывно курим и как бы сочиняем наш сценарий, а на самом деле Валя рассказывает свои великолепные сюжеты, военные, послевоенные, те, что не могут быть у нас никогда поставлены, и те, что потом превратились во всем известные фильмы, и случаи из жизни, и просто сплетни про обитателей болшевского дома, и местные легенды. И вдруг у нас кончились спички. Ну ни одной спички! Рыщем по всему красному домику, обшарили все углы, выходим к главному корпусу — все окна погашены, все спят, не у кого спичку попросить. А мы еще ничего не сочинили, все отвлекались на «коловращение» (так это Валя называл), играли на бильярде и в преферанс, он еще и в шахматы играл, гуляли со стариками по дорожкам, и пора было взять себя в руки. Смотрю — Валентин Иванович где-то в шкафу раздобыл утюг и ножичком его развинчивает. А там спираль, мы прикуриваем от утюга, и Валя, такой гордый, воодушевленный своей находчивостью, возвращается к нашему сценарию, которого еще не было, и вообще весь «проект», как теперь бы сказали, висел на волоске. Как потом он еще много раз висел, прежде чем из него получился фильм «Крылья», который, в свою очередь, тоже претерпел после краткого успеха у критиков массу злоключений и был, по сути, запрещен везде, кроме ВГИКа. Но про все не расскажешь. История фильма — это всегда целый сериал, особенно в те годы.

Я интересовалась женским авиационным полком, примеривалась, кому-то рассказывала, даже ходила к одному режиссеру — ветерану войны, обещала написать либретто, вообще тема эта носилась в воздухе и многих соблазняла, но с разных сторон. . И вдруг меня зовут в гостиницу «Пекин», чтобы встретиться там с известным уже режиссером Тенгизом Абуладзе и директором грузинской студии — тоже Тенгизом — Горделадзе. Оказалось, что Тенгиз Абуладзе уже год как ждет обещанный Ежовым сценарий «Дунькин полк», комедию на военную тему. Вот и заявочка на страницу. Абуладзе всерьез надеялся, а Ежов исчез. Куда-то уезжал, другое писал, а сейчас его нет в Москве, он в Коктебеле. Меня попросили принести свою заявку, и помню, как я вслух им читала некий дежурный текст, набранный из воспоминаний ночных бомбардировщиц.

Я трепетала не только потому, что все вокруг взрослые и заслуженные, а я — кто такая? — уже хлебнувшая после ВГИКа достаточно унижений, уже понимавшая, что наступит час расплаты и сценарий нужно будет писать, — не представляла себе комедии про войну, вообще не представляла, как такое может быть, еще было далеко до известного фильма В. Мотыля «Женя, Женечка и «катюша». Во всяком случае, если и можно что-то веселое писать про войну, то не мне, а тем, кто это сам пережил на собственной шкуре. И вот час расплаты наступил как раз в Болшево. Я к тому времени придумала и написала целую историю про довоенных девочек из летной школы, там получалось что-то задорное и забавное, но война — это было для нас святое. И я с ужасом осознала, что для того, первого, режиссера я бы тоже не смогла писать, он хотел, наоборот, жесткой правды и единственного смысла — «женщина и война несовместимы», и я допытывалась — почему? — зная, как много женщин воевали по собственной воле и вспоминали потом боевую юность с гордостью, и сейчас вспоминают. И сегодня мой неуместный тогда вопрос к человеку, прошедшему всю войну, когда я еще пешком под стол ходила, к сожалению, снова уместен, как никогда. Того режиссера давно нет в живых, он не дожил до женщин-смертниц, взрывающих себя и все живое вокруг.

А Валентин Иванович Ежов дожил и прожил, в общем, долгую счастливую жизнь, и про него все вспоминают какие-то веселые истории. А тогда, когда мы в Болшево прикуривали от утюга, надо было на что-то решаться, мне — признаться, что комедию писать не могу, что не надо обнадеживать Абуладзе и что интересует меня только современная жизнь этих женщин, отдавших юность войне. Стало быть, договора и режиссера мы лишались, и надо было на свой страх и риск без всяких заявок сочинять новую историю, и Валя с завидным легкомыслием согласился на это дело. И подхватил, и мы тут же решили, что не будем нашу летчицу привязывать к знаменитому женскому полку ночных бомбардировщиц, пусть она будет истребителем, были и такие в обычных мужских полках, он даже знал одну лично.

Но надо было, возвратясь в номер, писать сценарий, Ежов уже обещал его журналу «Искусство кино». Писать в никуда и никому, без студии и режиссера, очень трудно. И вдруг однажды Валя появился с новостью: надо показать сценарий Ларисе Шепитько. Он уже договорился с ее мужем Элемом Климовым, их обоих уже зачислили на «Мосфильм» в объединение Михаила Ильича Ромма, и Ларису наша летчица может заинтересовать.
Я прекрасно знала и Ларису, и Элема еще по ВГИКу, мы дружили с Ларисой, и поженились они буквально у меня в гостях, и я даже была у них свидетелем в загсе, мы встречались и перезванивались чуть ли не каждый день, но мне и в голову не приходило показывать ей недописанный сценарий, из которого еще неизвестно что получится.

Лариса схватилась за сценарий и немедленно стала руководить. Руководить мной ей было несложно, у нее был лидерский характер, громкий, уверенный голос, я могла противопоставить ей только тихое упрямство, но до этого еще дело не дошло. Мы были с ней очень откровенны и могли обсуждать старшее, военное, поколение с нашей 25-летней точки зрения. Ежов опять исчез, не вынес Ларисиного командного тона, она не церемонилась, ни его лауреатство, ни разница в возрасте в семнадцать лет для нее ничего не значили, могла хлопнуть по плечу, пошутить как-нибудь обидно, он сердился, но как-то добродушно, все-таки мы были перед ним — две девчонки, и он снисходительно посматривал, как мы будем выплывать.

Вообще, Ежов не выносил конфликтов, легко прощал чужие грехи, как и свои, ненавидел эту советскую доблесть — «требовательный к себе и другим». Он не мог бы быть никаким начальником и счастливо этого избежал. Когда у нас с Ларисой возникали конфликты, откуда ни возьмись появлялся Ежов как миротворец.

Один такой случай описан в книге Анатолия Гребнева, в воспоминаниях о Болшеве. Когда я, не дописав последней страницы окончательного четвертого варианта сценария, улизнула в подвал, в бильярдную, Лариса ворвалась с проклятьями и слезами и раскидала шары на глазах у почтенной публики. Я тоже заплакала, нервы у нас были на пределе, и смотреть мы друг на друга не могли. А жили в одной комнате. Ежов и Марлен Хуциев нас утешали в разных концах коридора и по отдельности провожали на станцию. Сценарий то принимали, то не принимали, то запускали, то откладывали. Сменялись приставленные к нам редакторы и кураторы, мы пережили пять коллегий и худсоветов, а когда уже вот-вот должны были запустить, произошел всеизвестный переворот — сняли Хрущева. И нас опять не запустили — выжидали, затаились, какие теперь наступят времена, никто не понимал.

Времена настали самые лицемерные, когда уже все, кажется, всё понимают, но выполняют все коммунистические ритуалы, как прежде. Мы учились хитрости у старших, переживших и не такие времена и не сломавшихся — веселых, остроумных, щедрых».

* * *
Наталья Рязанцева: Сценарий фильма «Крылья» написан в соавторстве с Валентином Ежовым, напечатан в журнале «Искусство кино» в 1964 году под названием «Повесть о летчице». Это мой дебют в игровом кино. Фильм был тепло встречен критикой, но вскоре «лег на полку» на двадцать лет.

* * *
Евгений Габрилович: Сценарий ее [Рязанцевой] первой значительной картины озаглавлен «Крылья» — история фронтовой летчицы. Тот, кто видел войну, понимает значение этого слова. А тому, кто не видел, не так-то легко до глубин растолковать его смысл, хотя столько отличных писателей и кинематографистов не раз пытались это совершить. Война кончена, героиня Рязанцевой возвращается в мирную жизнь: судьба миллионов. Но это женщина. И женщина, долгие месяцы смотревшая смерти в глаза. Как пойдет в дальнейшем такая жизнь? В годы, когда умолк гул бомбежек, стоят на покое боевые «У-2», когда вернулось все мирное и домашнее, казалось, такое несложное и привычное. Рассмотрением этого, анализом пристальным, без приглаживаний и обычных поблажек, и занят автор сценария «Крылья». Просто-напросто удивительно, как Рязанцева, никогда не знавшая фронта, поняла эту женщину-фронтовичку, все то, что выкристаллизовала в ней война, весь ее нрав, душу, неприспособленность, с которыми она возвратилась в мирную жизнь. Именно эта неприспособленность к обычному и связанная с ней нравственная суматоха являются той главной линией сценария, которая пробивает видимую оболочку сюжета и идет к общезначимому. К нравственной сшибке героики с общепринятым, вошедшим после громов войны в свои берега. Рязанцева не дает поблажек своей героине. Тут нет ни слезливости, ни сантиментов, ни обычных сценарных успокоений. Если уж тяжело, так это действительно тяжело. Если весело, то это именно так, как должно быть весело именно ее героине. Да и к нраву и поступкам ее она предъявляет самые резкие требования, без умильности и прикрас. И все же глубочайшее уважение внушает нам эта женщина даже после такого разбора-разноса. Мы любим ее, горюем и радуемся с ней. Мы сердцем с ней, хотя она без котурн и даже как бы перед судом нашим. В этом большая победа сценариста.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...